Books & Dogs

Сегодня стартовала моя колонка на сайте "Фантома" - про книги, кино и пр. Первый заход в понедельник, а дальше каждую пятницу. Там будет и то, что уже постил тут и в фб, но в основном, конечно, новое. Сегодня про "Все слишком далеко зашло" Джесса Уолтера в переводе Полины Мормышевой. Иногда (часто) хочется выбросить телефон в окно машины и уйти куда-нибудь в лес, исчезнуть, раствориться. Джесс Уолтер взял эту банальную мечту и проверил, что будет, если осуществить ее, причем буквально. Журналист Рис Кинник в День благодарения 2016 года слушает очередную порцию конспирологической белиберды от зятя, христианского националиста, не выдерживает этого унылого бреда и дает ему по шее. А затем, ужасаясь сам себе, выбрасывает смартфон и на семь лет исчезает в хижине на северо-западе Америки. Электричества нет, водопровод самотеком, еноты убеждены, что все припасы принадлежат им, зато прочитано девятьсот книг и написано две тысячи страниц «Атласа мудрости», который, конечно, мудрее всего было бы никогда не заканчивать. Идиллия. Покой. Почти покойник. Но однажды размеренность покойницкой жизни нарушают. Дети. А кто же еще. На пороге хижины возникает парочка с рюкзаками – девочка на пороге разлуки с детством и мальчик помладше. Это неведомые внуки, которых тут же похитят люди, похожие на Трампа. Старому журналисту придется  вылезти из своего самодельного Уолдена и отправиться спасать семью. В компанию ему набиваются бывшая любовница, ее бывший любовник, он же бывший коп с биполяркой, ревнивый представитель коренного населения и разнообразное оружие. В результате получается безумное роуд-муви, семейная трагикомедия и вестерн, в котором ковбои состарились, газеты умерли, а безумцы из салуна теперь вещают в интернете и собирают ополчение. Уолтер запросто мог написать сатиру про славных либералов и некузявых тупиц-реднеков, но он слишком хороший писатель для такой прямолинейности. Америка у Уолтера не безнадежно слетела с катушек (в отличие от), она просто смертельно устала, переругалась и забыла, как разговаривать без крика. Роман несется – с перестрелками, похищениями и фестивалем, на котором химические способы просветления заметно популярнее философских, но внутри этого балагана прячется очень простая мысль: нельзя спасти близких, отказавшись их видеть. Все действительно слишком далеко зашло, но дорога обратно еще не заросла окончательно. Однако идти по ней придется без навигатора и желательно не стреляя в родственников.

Люблю иранское кино, но «Свинья» Мани Хигиги мне скорее не понравился. Я вообще не люблю сатиру — особенно когда она так отчетливо демонстрирует, что она сатира. Хотя тут все очень изобретательно, а временами и в самом деле смешно. И конечно, важно, что Мани Хагиги из Ирана не эмигрировал (на тот момент) и фильм снял не из безопасного европейского далека, а у себя в стране. В Тегеране орудует серийный убийца: отрубает головы известным кинорежиссёрам, а на лбу у каждой жертвы вырезает «свинья». Один за другим гибнут лучшие, и только самый знаменитый — и одновременно опальный, лишённый возможности снимать —  остаётся в живых. Что задевает его едва ли не сильнее, чем страх: если маньяк и в самом деле истребляет великих иранских режиссёров, то почему не спешит к нему? Тут, конечно, Феллини во весь рост: режиссёр, мучительно занятый прежде всего собой, собственным величием, творческим кризисом и тем, достаточно ли окружающие понимают масштаб его фигуры (русский фб - карикатура на это). Местами это очень смешно. Например, один из уже обезглавленных режиссёров специализировался на совершенно бездарном подражании Параджанову — роскошном, цветастом, «поэтическом» кино, где каждый кадр кричит об особом художественном языке. Среди отрубленных голов обнаруживается, кстати, и голова самого Хагиги — милая самоирония. Отдельное удовольствие — то, как в иранскую действительность вшит классический западный рок. Он там предельно неуместен, но именно поэтому очень органичен — вся эта запрещённая, полузапрещённая, вытесненная западная культура продолжает существовать внутри Тегерана, как будто официальной реальности просто нет. Что-то это туманно напоминает. Но интереснее самого фильма, наверное, обстоятельства его существования. Поразительно, что это вообще снято в Иране. Причём Хагиги издевается не столько над властью напрямую — это было бы даже проще, — сколько над общей атмосферой: запретами, страхом, лицемерием, культурной клаустрофобией, необходимостью постоянно существовать между тем, что есть на самом деле, и тем, что официально считается существующим. И вот это гораздо интереснее самой сатиры. Кино это я не полюбил, но свобода, с которой он снят внутри несвободы, производит сильное впечатление. А сейчас особенно, когда ты сам – свинья в душной комнате.

Шикли. Собирался жить в Модике, но спонтанно свернул в соседний Шикли. И не прогадал, что выяснилось, как только въехал в городе на свой монстровидной прокатной машине, которую выдали как постоянному клиенту вместо скромного фиата 500. Впервые увидел и такой логотип, и название. Все отдавало Китаем. Пока не сел в машину и не обнаружил, что там как в родной шкоде. Буквально все. Оказалось, что и вовсе не китайский нувориш, а обычный фолькс, но испанский и странно пижонистого вида. И огромный. Сразу представил, как с вытаращенными глазами вкатываюсь (потому что некуда уже деваться) в проулок, заканчивающийся проездом, в который может втиснуться разве что пунто. Кошмар, разумеется, реализовался в точности и трижды, в третий раз уже была рутина – разворачиваться по сантиметру. Шикли прекрасен. По насыщенности, наверное, только Матера в моей памяти сравнима. И почти никого, город вовсе не пустой, но туристов нет. Не сезон, да и думаю, эффект Монтальбано постепенно перестает работать. Непонятен, кстати, феномен Луки Дзингаретти, магия обаяния этого сварливого кривоногого коротышки, но оно есть и сильное. Собственно до сериала (который много лучше унылого литературного оригинала) Шикли был тихим сонным городком, о еотором мир не знал. Тут, понятно, барокко, как и везде в долине Ното. Но очень сдержанное, почти строгое. Никаких пышных кондитерских архитектурных изделий. Жил в домике-пещере, в котором нет, вот ужас, интернета. Окна только в крыше. Тишина абсолютная. Тут, конечно, совершенно иной ритм, даже не жизни, а времени – оно тут демонстрирует свое существование, но не течение. Рядом с домом, когда я приехал, ковырялся мини экскаватор. Увидев, что я выгружаю багаж из машины, мужик выпрыгнул из экскаватора и обрушил на меня потоки слов и жестов. В первый момент по привычке напрягся, но быстро понял, что он старается донести, что ещё час и баста. Так и произошло. Переместился ковырять асфальт у других домов и приветственно махал всеми руками, когда проходил мимо. Вообще, дружелюбие тут везде и всюду, туристический бум его не убил. Вскарабкался к Сан-Маттео, старому дуомо Шикли, который сильно пострадал в великое сицилийское землетрясение. Город до того находился на горе, сбегая по склону, но после того, как был полностью разрушен, заново отстраивался уже внизу, в ущелье. Сан-Маттео выстоял, и его даже пытались восстановить, но потом забросили и построили новый дуомо внизу. Приводить его в порядок стали уже не так давно и снова забросили, судя по всему, в пандемию, так что формально доступ к нему закрыт, в реальности местные жители показывают, где можно перебраться через забор. Днем город вымирает, пробуждается часа в четыре и пару часов буквально бурлит, все куда-то спешат – куда тут спешить, мне представить трудно, потом снова затихает, чтобы еще раз очнуться ближе к восьми и семействами пойти есть пиццу-мороженое. Шикли (впрочем, как и все небольшие города) опровергает миф о сицилийской грязи и антисанитарии. Шикли не просто чист, он выскоблен. За грязью и декоративными помойками – в Палермо и Катанию.

С «Посторонним» Камю у меня отношения всегда были слегка странные. Не в смысле любви или нелюбви — скорее в смысле недоумения и одновременно полного понимания. Читал я его раза три, наверное. Даже не знаю, почему. Мерсо словно ты и не ты, лицо его стерто, но ты знаешь, что он красивый, он молчит, и ты тоже в основном молчишь. И слепящее солнце. И белая сияющая стена. И пляж. Пот. И выстрел, словно произведенный не тобой. Ты человек, который существует не внутри собственной жизни, а немного сбоку от нее. Фильмы Озона просто не люблю в основной масс (исключение «8 женщин»), что-то в них раздражает. И «Постороннего» смотреть не собирался. Но посмотрел. Вроде бы случайно. Но вряд ли. И понравилось. Озона в фильме не было. Весь фильм выстроен на свете. Выжженные светом улицы, сумрак комнаты, в которой сияет скомканная постель. Почти всегда прищуренные глаза. Слепящее море. Жара, которая пробралась внутрь тебя, расплавила твое нутро и двигает тебя как марионетку. Бесконечный солнечный удар с кульминацией выстрела. Не убийство, а солнечная бессознательность. Тебя нет. Ты чужой. Ты сгусток фотонов, запертых в твоей коже. Фильм состоит из света и молчания, долгих пауз. Хорошо, что Озон не осовременил Камю, не добавил актуального контекста, воздержался от психологии. И от каких-либо объяснений. Стоят рядом двое, смотрят на одно и то же море, чувствуют один и тот же зной, но один никогда не сможет объяснить другому, что происходит у него внутри. Нет ничего, кроме этого света, в котором плавится все. Очень хорошее кино. Мало что помню про фильм Висконти, кроме одного: Мастрояни ¬– Мерсо, нелепо. Посмотреть, может…

Закончил читать перевод Анны Гайденко третьего романа Кристин Мэнган The Continental Affair (выйдет под компромиссным названием «Однажды в Европе»). Предыдущая книга Мэнган «Дворец утопленницы» – про морок зимней Венеции и писательскую паранойю. Новая – путешествие через всю Европу, из Испании, стильный нуар, где атмосфера важнее действия.
Бывший алжирский коп, француз, не чувствующий себя французом, бежит, не желая убивать, из родного Орана, где вот-вот начнется война между французами и арабами. Всюду посторонний (Камю тут неизбежен), он оседает в Гранаде, где выполняет мутные поручения своих мутных дальних кузенов. Старая дева, англичанка, знающая о жизни исключительно из романов Бронте и Диккенса, бежит из родной деревни, где жизнь – сгусток тоски. Пути этих двоих впервые пересекутся в Альгамбре, не лощеном туристическом аттракционе, а заброшенном, пугающем своей мрачностью дворце-руине. Дальше прямым зигзагом, Восточным экспрессом, где может произойти всякое (Агата Кристи и хичкоковские «Незнакомцы в поезде» прячутся в сумрачных углах вагона-ресторана), они будут сходиться, расходиться, пока в конце концов не состыкуются в финальной точке – Стамбуле, чтобы уже окончательно (или нет) разойтись.
Третий роман Кристин Мэнган — странная, томная книга, формально это хичкоковский триллер, но постепенно он трансформируется в медленную, ускользающую любовную историю, и все это окутывает тревожная, почти параноидальная меланхолия послевоенной Европы. Неспешное загадочное действие романа перемещается из Гранады в Париж, дальше в Белград и Стамбул, и где-то за окном мелькает раскаленный от солнца алжирский Оран. По туманным таинственным улицам скользят эффектные и тоже загадочные персонажи – парижский бармен-любовник, богатая и наивная английская наследница, бандит с пронизывающим взглядом… Бесконечные бокалы шампанского, одинокие трапезы в кафе, где наверняка по соседству сидят Сартр и Симона де Бовуар, тревожный перестук шагов по брусчатке пустынной ночной улицы. Атмосфера в роман Мэнган – наверное, главный герой. И эта атмосфера окутывает двух других героев – мужчину и женщину. Глубоко одинокие, они кружат по орбитам друг друга, сближаясь, отдаляясь, снова сближаясь, притягивая друг друга и не решаясь окончательно приблизиться. Они связаны, и чувствуют это, но не понимают, что именно их связывает – возможно, туман, стелящийся сначала по парижским улицам, потом по проулкам Белграда. «Однажды в Европе» – пышный, роскошный, идеальный нуар, в котором сама история не так уж и важна, потому что куда важнее запах багета, струящегося из маленькой пекарни; мягкость дорого кашемирового пальто, первого в жизни; пряный аромат нагретых солнцем кипарисов в раскаленном городке; дымок «Голуаза», в котором угадывается намек не то цветущего, не то гниющего апельсина. Удивительным образом, но в книге соединились не только тени Агаты Кристи, Хичкока, Камю (его «Посторонний» местами проступает как выцветший фон), но и Пола Боулза. Почти трансцедентальное путешествие через всю Европу, от заброшенных садов Альгамбры, через зябкий неуютный Париж, диковато-безумный Белград до стамбульского Гранд-Базара – чтобы оказаться вне этой Европы, под апельсиновым деревом на севере Африки. Тех, кто любит расставлять все по полочкам и иметь ответы на все вопросы, книга может оставить в некотором недоумении, потому что она про туман, мимолетные взгляды и не имеющие ровно никакого объяснения спонтанные желания и поступки.

Читал ли я больший кринж в этом году (который один большой кринж)?
...потому что Пушкин и есть чёрная, африканская речка русской судьбы

«Случится что-то очень плохое». Вырезанные из чрева младенцы, свадебные платья, кровоточащие глаза, подвешенные к дереву нвесты-муляжи, нервные до комичности саллируни-разговоры, иронично-издевательский комментарий про настоящую любовь и того самого единственного, все это погружено в твинпиксовую сепию дома, затерянного в лесу, откуда в дом проникает не то серийный убийца, не то нутряное зло, а еще ─ зловещее семейство и кукольно-милые жених и невеста, барби и кен, вот только у невесты слишком алые губы на слишком бледном лице, а жених карамелен до водевильности, а значит, точно с гнильцой. Таинственный (без дураков) и очень красивый хоррор с поклонами Линчу, Тарантино и джалло («Кровавой бухте», в частности) о природе зла по имени «брак». Есть ли страшнее ужас, чем оказаться пристегнутым к человеку, решив, что он «твоя половинка», а он не она, да и вообще не половинка, а четвертинка? Сериал напичкан остроумными отсылками ─ «Молчание ягнят», «Убить Билла», «Шоссе в никуда»… Спокойный уютный кошмар под болтовню, слившуюся из книжек Салли Руни. Камилла Мороне (невеста) своими красными губами переигрывает всех (а там есть кого). Зловеще, страшно и очень смешно. После немедленно захотелось посмотреть дебютный сериал Хейли Бостон Brand New Cherry Flavor, и он еще лучше.

В типографию уехали файлы «Как читать книги» Моники Вуд в переводе Эллы Гохмарк. Это не руководство для освоивших грамоту и искусство сидеть на стуле, а роман. У книги вполне себе есть цель (часто ее нет, ну кроме как потешить авторские эго и банковский счет, конечно). Моника Вуд пишет об этом в послесловии, и это, наверное, одно из лучших послесловий-благодарностей, что я читал. Вуд писала книгу, чтобы развеять свою предпенсионерскую хандру, в результате эффект антидепрессанта у книги таков, что продажи прозака и золофта запросто могли бы просесть, читай люди побольше. Три не слишком складных судьбы, несколько попугаев, пара кошек, русский зоолог-релокант, женская тюрьма, книжный клуб, в котором убийцы и наркодилерши читают Йетса и перемывают кости его стихам – все это выстраивается в затейливую историю с легким налетом вудхаусовщины, в которой самым умным и эмпатичным оказывается пожилой попугай жако. Юная дурочка, сама не своя от любви к такому же юному придурку, ради него садится пьяная за руль, вылетает на встречку и оказывается в тюрьме, где ее спасает книжный клуб, который ведет экс-учителка, прожившая благопристойную, но скучную жизнь; выйдя из тюрьмы бедная девчонка, попадает в мир, не готовый ее принять, и снова ищет спасения в книгах – в книжном магазине, где трудится разнорабочим еще один пенсионер, жену которого она как раз и угробила. В кустах уже сидят коты, попугаи и русские зоологи-релоканты, чтобы мгновенно превратить слезоточивую историю в каскад гэгов. В общем, если вы еще не умеете читать, быстро научитесь, чтобы сэкономить на терапии и медикаментах, времени у вас не так чтоб много – книга выйдет в середине мая.

Ок, ты тогда найди маленький шкафчик и поверни там на 20. Чего? На 20. Чего? Тепло будет. Пока мне не удалось попасть в нужную комнату с первого раза. Со второго тоже нечасто. Чемодан в своей спальне явно живет своей и довольно бурной жизнью, стараюсь к нему не заглядывать. Сходил в музей, в античную долину уже не пускали – поздно, так что завтра. В музее полюбовался на теламона археологического Франкештейна. Не буду пересказывать вики, но на месте разрушенного землетрясением огромного храма Зевса сохранились детали огромной статуи-теламона, больше 8 метров. Всего колоссов-теламонов было четыре. Но один лежал вроде как массивными кусками. И совсем недавно, пару лет назад, решили собрать целого йети из того, что имеется. Собрали и поставили вертикально, подвесили, точнее. Выглядит очень странно. И представляю, как впечатляюще куски каменного человека лежали – разбросанные на земле. Помню, свое сильнейшее ощущение от гигантских каменных голов на Немрут-даг. Как я понял, в Италии археологический скандал по этому поводу. Теламон подвешен в музее, но еще недавно, похоже, стоял на подставке на месте храма Зевса, но теперь там копия или копии. Пока не видел, завтра. Когда уже в темноте возвращался в комнаты-лабиринты, неожиданно вышел на ярко освещенный рынок всякого дешевого говна за евро, на котором кипела всюду-жизнь. А сразу за ним – луна-парк, ну точнее, карусели с визжащими детьми, лошадки из фильмов ужасов, ромкомов и открыточных киношек Вуди Аллена. И тоже очень весело. В этих маленьких сицилийских городках есть одна проблема – все закрыто, буквально не купить воды, ну чистая Германия. Да еще многие кафе, пиццерии и бары закрылись навсегда, не выжили в пандемию. Правда, прямо рядом с хрущевками мишленовский ресторан, одной стеной соседствующий с заправкой = никакого тупого пафоса. Может, завтра туда наведаюсь, если не над бронировать за год. Зато вот кого тут много, так это собак, от размера с кулак до лошадей, все смирные и ласковые, но воды от них не допросишься.

Мы все, вне зависимости от высоты табуретки, с которой пытаемся вещать о своем духовном богатстве и очевидном благородстве, рассказывая о том, какая неизбывная тоска нас грызет между посиделками в кафе и прогулками по берлин-москве с заездом в париж-вену ─ мы все завороженно пьем с демонами, и процесс этот не остановить. Алкоголизм зла уже не вылечить никаким рехабом и даже тусовками в арт-резиденциях. Свет есть тьма, но во тьме можно спрятаться

Сегодня , 19\03 в 19-00 в Babel Books Berlin презентация сразу двух книг Ильи Данишевского - "Дамоклово техно" (шорт-лист премии "Дар" нынешнего сезона) и "Медведь и маятник" (приложил руку как редактор прозаической части). Думаю, будет интересно, ну и прекрасный повод повидаться с теми, кого давно не видел, так что приходите. Повторю свои мини-рецензии на обе книжки.

Свою новую книгу «Медведь и маятник» Илья Данишевский назвал романом, но вышла она в поэтическом издательстве Literature Without Borders Дмитрия Кузьмина. Собственно, эта двойственность – одна из главных особенностей книги Ильи, в ней проза проникает в поэзию, а поэзия формирует прозу. Рассказывать о ней сложно, это мозаичное полотно из стихов, рассказов (не могу подобрать другого слова, поскольку это все же не рассказы в привычном понимании) и повести с линейным сюжетом в трех частях, которая в свою очередь ─ мозаика. История эмигрантской любви-нелюбви на городских лужайках у Рейна, которая перемещается от драмы на разрыв к комедии, политические высказывания в брутальных поэтических текстах и рассказы, один сновидческий, но словно слепок с реальности, а второй реалистичный, но словно кошмар, приснившийся в фазе быстрого сна. Самое сильное впечатление ─ от рассказа-главы «Серое зеркало», плотный, почти обонятельно-осязательный текст о том, как насилие словно кровь перетекает из условно мертвого организма в условно здоровый, как меняется парадигма восприятия реальности у тех, кто живет в окружении насилия, ставшего нормой, не замечая, как оно проникает внутрь него. И да, это очень нелинейный текст, и чтение, и восприятие его тоже нелинейное, «ты проваливаешься в него, как в могилу», очень неглубокую, и на какое-то время теряешь ориентацию в этом запутанном бесконечно и одновременно клаустрофобично-душном пространстве, которое поначалу кажется хаотичным, но постепенно ты начинаешь разбираться в структуре этого полусна-полуреальности.

«Дамоклово техно» читал прошлой зимой, сначала в самолете, затем в раскаленном Куала-Лумпуре, сидя перед окном, за которым внизу расстилалась бескрайняя небоскребная стройка. Тогда был леденящий контраст между выжигающим глаза малазийским солнцем и печально-дождливой историей о потерявшемся в себе и в мире, в войне и сексе, чуваке, который проваливается в неуютную, очень немецкую сказку о монстре с игривым именем Покеткэт, забирающем души и тела детей. Русский релокант, проваливаясь в нелюбовь с нежным чудищем, двигается между депрессией и приступами воодушевлениями, ныряя из солнечных пятен тоски в тень вожделения. О книжке писали, что это бесконечная паническая атака, мне это странно, потому что этот внешне надрывный и в самом деле идущий по грани истерики текст, лежит на очень твердом и ледяном основании – осознании, что любая истерика ничто по сравнению с глубинным космическим доброзлом, и при чем тут паника, если мы все уже мертвы. Реальность в книге дробится, разламывается, поблескивает обманчивыми отражениями в осколках, чтобы собраться в финальной картине, где слабость, попытки любви и благие намерения предсказуемо провалятся в бездонный карман энтропии, где, наверное, им и место. Линейная история не особо состоявшегося художника, в германской арт-резиденции пытающегося разобраться, по какую сторону он зеркала, и встречающего в унынии немецкой осени свою разъеденную слабостью любовь к монстру, который окажется лишь печальным и более человечным отражением его самого, перемежаются новеллами, историями о смерти, которая есть жизнь: худые люди с плоскими лицами, исполняющие твои худшие мечты; нутряной ужас в виде гигантского сома, прячущийся под водой (не то чтобы я любил сомятину, но вряд ли захочу теперь жареного сома); чат-бот, переливающий добровольцам кровь убитых на войне.
Я предупреждал, что тебе больше не стоит пить с демонами. А теперь ты меня напоил, у меня от тебя голова кружится, от твоих ночных глаз. Могу я тебя поцеловать?

"Сират" - лучшее, что видел за довольно долгое время. Забриски пойнт без намека на надежду, без драйва, а только с усталостью и распадом. С первых минут ясно, что тебя не собираются ни развлекать в каком угодно смысле, ни погружать в психологические «бездны», ни раскрывать никакие истины никакого толка, ни показывать красивые картинки. Последнее, правда, есть, картинки роскошные, но они демонстративно не главное, камера не любуется ими. Фильм как само название (сират ─ в исламе мост в рай над адом, лезвие бритвы, по которому надо пройти) ─ баланс между напряжением надежды и расслабленностью отчаяния, между пустотой и концентрированной плотностью. Почти все главное ─ в паузах, в молчании, в звуках. Фоновый почти постоянный негромкий транс как подкладка для шелеста песка, скрежета камней, ветра, льющейся мочи, тихого собачьего тявканья, ударов железа о железо. История очень простая. Немолодой испанец (прекрасный Серхи Лопес) с сыном-подростком едут в Мароккко, чтобы где-то за Уарзазатом (очень снова туда хочу) найти свою дочь/сестру, которая вроде бы собиралась на рейв в пустыне. Так начинается роуд-муви в компании нескольких рейверов не первой свежести по Сахаре в сторону Мавритании. Медленно, медитативно, пару раз невыносимо, непредсказуемо (и абсолютно логично), затягивает, как собственно незатихающий транс. Кино абсолютно безжалостное, никакого развлекательного, психологического, уютного или напротив в пластиковую жестокость эскапизма.

«Колыбельная для рейха» Каролин де Мюльдер ─ настоящая рождественская книга. Пугающе-нежная история об инкубаторе, где производят истинно арийских детей, пушечное мясо для великого рейха. Отличный перевод с французского Александры Васильковой. Сеть роддомов, в которых одинокие женщины, забеременевшие от немецких солдат, вынашивали детей, была идей Гиммлера. Один из наиболее известных ─ на северо-западе Баварии, где и разворачивается история бельгийки де Мюльдер. Три линии ─ юной француженки, влюбившейся в немецкого молодого офицера, немки-медсестры и поляка из ближайшего концлагеря, который работает при роддоме. Де Мюльдер показывает трансформацию этих троих в течение последнего года войны, когда уже ясно, что поражение Германии неизбежно. Этот небольшой роман читается как холодное рассудочное погружение в логику идеологии, которая пробралась в самое интимное — рождение и материнство. Текст лишён какой-либо сенсационности, он даже почти безэмоционален, и эта отстраненность, дистанция усиливает напряжение. Обезличивание и насилие существуют в романе под видом порядка и заботы ─ и нам ли не знать, каково это. Книга выйдет в феврале-марте.

Вместе с Евгением Чепурным выступил в качестве редактора текста, написанного на русском. Не то чтобы не делал такого никогда, но это и не обыденность. Свою новую книгу «Медведь и маятник» Илья Данишевский назвал романом, но вышла она в поэтическом издательстве Literature Without Borders Дмитрия Кузьмина. Собственно, эта двойственность – одна из главных особенностей книги Ильи, в ней проза проникает в поэзию, а поэзия формирует прозу. Рассказывать о ней сложно, это мозаичное полотно из стихов, рассказов (не могу подобрать другого слова, поскольку это все же не рассказы в привычном понимании) и повести с линейным сюжетом в трех частях, которая в свою очередь ─ мозаика. История эмигрантской любви-нелюбви на городских лужайках у Рейна, которая перемещается от драмы на разрыв к комедии, политические высказывания в брутальных поэтических текстах и рассказы, один сновидческий, но словно слепок с реальности, а второй реалистичный, но словно кошмар, приснившийся в фазе быстрого сна. Самое сильное впечатление ─ от рассказа-главы «Серое зеркало», плотный, почти обонятельно-осязательный текст о том, как насилие словно кровь перетекает из условно мертвого организма в условно здоровый, как меняется парадигма восприятия реальности у тех, кто живет в окружении насилия, ставшего нормой, не замечая, как оно проникает внутрь него. И да, это очень нелинейный текст, и чтение, и восприятие его тоже нелинейное, «ты проваливаешься в него, как в могилу», очень неглубокую, и на какое-то время теряешь ориентацию в этом запутанном бесконечно и одновременно клаустрофобично-душном пространстве, которое поначалу кажется хаотичным, но постепенно ты начинаешь разбираться в структуре этого полусна-полуреальности.

«Невидимая библиотека» Марии Сарагосы в переводе Анны Уржумцевой ─ еще один роман в череде испанских книг о смещении оценок испанской гражданской войны, речь вовсе не о реабилитации франкизма, а о более трезвом взгляде на республиканскую сторону, где насилие также было нормой, испанские красные и белые в этом плане не особо отличаются от прочих красных и белых, неразличимых в уровне насилия и пренебрежения к человеку и культуре. Редактировал я перевод несколько месяцев назад, но этот медленный, тревожный текст не очень отпускает, поскольку его события почти документально зеркалят то, что происходит сейчас здесь. Книга о людях, которые находясь в буквальном смысле в самом центре гигантского пожара, в центре месива из огня, страха, угрозы арестов и смерти, пытаются спасти не себя, а тексты. История девушки из богатой провинциальной семьи, которая вопреки желанию родителей выбрала не путь замужней скрепной матроны, а отправилась учиться в мадридский университет. Начало 1930-х, декадентский Мадрид радикально отличается от патриархальной испанской глубинки. Однажды героиня встречает харизматичного хранителя Невидимой Библиотеки и оказывается вовлечена в круг людей, которые спасают от уничтожения редкие издания. С началом гражданской войны задача становится куда шире ─ нужно спасать книги вообще, поскольку теперь их сжигают как запрещенные, отменяют, цензурируют. Если бы не мадридский антураж, полное ощущение слепка того, что происходит здесь и сейчас. Прошло сто лет, не изменилось ничего ─ одни запрещают и уничтожают книги и их хранителей, другие пытаются их спасти, тем самым с очевидностью сопротивляясь системе насилия, которая вполне устраивает большую часть обывателей. Истории могут сгорать, но не исчезают бесследно. В Испании вот-вот выйдет новый роман Марии Сарагосы, отличный, но появиться на русском в ближайшие (но я думаю, весь этот морок очень надолго) годы ему не судьба, машина насильственной отмены пока побеждает. А эта книга выйдет в январе-феврале.

Я совсем не фанат автофикшн, по мне, это писательство по пути с наименьшим сопротивлением. И в принципе понятно, почему среди русских авторов он так популярен ─ неумение сочинять истории, выстраивать сюжетную структуру и просто слабое воображение подменяется историями из собственной жизни, как правило, неинтересной, и рассуждениями, как правило, подписанными капитаном очевидность. Но случаются и счастливые исключения, этой осенью у меня такое и случилось ─ книга Тани Климовой «Письма к отцу». Это микс из классического эпистолярного романа, эссеистики и того самого автофикшна (даже слово уродливое), словом, жанровый гибрид. Отец героини (и автора) погиб в терракте, когда она была ребёнком, и письма становятся способом сохранить связь, которая в реальности оказалась прерванной. Это не попытка восстановить прошлое, а размышление о том, как утрата формирует личность и язык. Трагедия не замыкается в личной драме, это толчок для размышления о жизни, смерти, памяти и феномене связи между отцом и дочерью. С одной стороны, это книга о потере и о способе через писательство прожить утрату. С другой, письма к отцу – внутренний монолог, обращенный не к адресату, а к себе, чтобы понять собственную связь с утерянным или неосуществившимся прошлым. При этом, история о себе и своей семье то и дело сворачивает в истории других пар отец-дочь, в частности, Сталина и Светланы Аллилуевой, и наверное, это часть самая интересная в книге (уходим от автофикшн). «Письма к отцу» почти демонстративно недраматичны, история-размышление развивается медленно, через паузы, фрагменты памяти, жесты, интонации, чужие слова и культурные отсылки. Образ отца собирается из обрывков воспоминаний и догадок, и эта фрагментарность ─ магистральная линия книги. Таня Климова не стремится заполнить пустоту вымыслом, а погружается в нее, пустота ─ как сосуд для внутреннего диалога. Читая, ты зависаешь между авторской памятью и ее и собственным воображением, между тем, что было, и тем, что так и не успело случиться. А сами письма ─ это не диалог с умершим, а акт сопротивления исчезновению: пока ты пишешь, связь продолжается. Если обобщать, это книга не о переживаниях, а о том, как отсутствие, пустота формирует тебя, и в этом она, наверное, близка «Памяти памяти» Марии Степановой.

«Бешеный» Соржа Шаландона ─ одно из самых сильных читательско-редакторских впечатлений года. Перевела с французского Александра Василькова. Отправной точкой сюжета для Шаландона служит реальное событие: 27 августа 1934 года 56 подростков сбежали из колонии для несовершеннолетних на острове Бель-Иль во Франции. Это страшнаа реальная история: мальчики, некоторые не старше десяти лет, пытаются спастись от системы, которая относилась к ним как к «перевоспитующимся преступникам», которыми они не являлись, это просто дети, оставшиеся без присмотра, никому не нужные. Шаландон сохраняет всю документальную основу — место, обстоятельства бегства и реакцию жителей рыбацкого острова. 55 мальчиков отловили и отправил снова в этот, по сути, концлагерей для сирот. Но одного так и не наши, скорее всего, он утонул, пытаясь укрыться среди береговых скал. Шаландон реконструирует историю этого пропавшего подростка ─ в его книге он не погиб, а сбежал от преследователей. На примере охоты на беззащитного мальчишку он показывает, как вроде бы мирные и беззлобные рыбаки и их жены превращаются в рычащую толпу, жаждущую поймать беглеца, по сути, в рамках маленького острова он реконструирует тоталитарный режим, цель которого ─ уничтожить или изолировать инаковость. Сорж Шаландон очень интересно работает с жанровой формой, соединяя по сути приключенческий роман и документалистику, накаленную эмоциональность и бесстрастность наблюдателя.

«Книга вины» Кэтрин Чиджи ─ последняя отредактированная книга в этом году, и я рад, что конец года пришелся на нее. Перевод Анны Гайденко просто идеален. Предыдущий роман Чиджи, который мы издали в начале осени, стал бестселлером. На меня книга особого впечатления не произвела, ну триллер и триллер, с перевертышем, но «Книга вины» куда сильнее. Дистопия, правда, многим этот дистопичный мир придется по душе ─ где все регламентировано, все понятно, все сыты и благополучны. Вторая мировая закончилась, не успев начаться, Гитлера кто-то взорвал, Европу поделили, и теперь все живут в своих изолированных благополучных загонах ─ идеальный мир для большинства живущих в том месте, где я это пишу. По идиллической Британии этого альтернативного мира раскиданы роскошные детские приюты, отдельно для мальчиков и девочек. Все дети там получают лечение от загадочной Заразы; воспитательницы, которых зовут Утренняя Мама, Дневная Мама и Ночная Мама, не только заботятся о детях, но и записывают их сны и прегрешения. «Книга снов» и «Книга вины» во многом определяют судьбу ребенка ─ те, кто хорошо себя ведет и не видит во сне ничего крамольного, отправляется в прекрасный мир, где аквапарки и карусели, где радость и веселье круглые сутки. Тройняшки Винсент, Уильям и Лоуренс ─ последние, кто остался в приюте. В райское место их никак не возьмут, ты читаешь об их скучной размеренной жизни с нарастающим пониманием, что за идеальной выверенностью их мира скрывается нечто ужасное. Спокойная, размеренная интонация мальчика-рассказчика, никогда не контактировавшего с внешним миром, пугает. Чиджи по части нагнетания этой тревоги приближается к лучшим книгам Стивена Кинга, как и Кинг, она не прибегает к дешевым сюжетным кульбитам. Чиджи мастерски работает с атмосферой, и это отлично передано в переводе: доверие к рассказу подтачивается шаг за шагом, и чувство вины проступает не как вспышка, а как сгущающийся сумрачный фон, от которого невозможно укрыться. И как в «Птенчике» Чиджи смещает фокус этики происходящего. И хотя роман написан винтажно, с намеренной старомодностью, он идеально попадает в наше время тотальных подмен одного другим.

Хотел написать про книжные впечатления года, понял, что будет слишком много, поэтому ограничился книгами последних двух-трех месяцев, и не одной простыней, а про каждую книгу отдельно. Итак.
«Мои друзья» Хишама Матара, наверное, само сильное впечатление этого года. Перевела Мария Александрова, я редактировал перевод, с наслаждением. Это негромкий, неторопливый, без сюжетных финтов, роман, в котором личная память и история разговаривают на равных. Одно из главных достоинств ─ сдержанность, эмоции не проговариваются напрямую, тем более, не фонят, они в паузах и мелких, несущественных деталях. В книге и есть напряжение, и нет его. Напряжение человека, принявшего его и живущего с ним как с привычной обыденностью. Прозрачная, почти невесомая проза, при этом имеющая огромный, иногда давящий, внутренний вес. Изданием такой книги можно гордиться. Через нее ты как бы слышишь неслышимое, непроговоренное. Ну и конечно, это идеальное определение дружбы, не которая отдам последнюю рубаху или ты мне, я тебе, и не сентиментальные сопли, высыхающие при любо столкновении интересов. Это то состояние, когда просто осознание присутствия в твоей жизни человека, понимание, что где-то он тоже думает о тебе, поддерживает в тебе эту жизнь, дружба как равновесие доверием и личными границами.

Заканчиваю редактировать роман Таша Оу в переводе Ани Гайденко. О книге, наверное, как-нибудь напишу (очень хороша, Таш Оу вообще отличный), а сейчас не о ней, а о художнике Радене Салехе, картина которого становится ключевой как в романе, так и в реальной истории. Салех – индонезийский, точнее, яванский художник, наполовину яванец, наполовину индонезийский араб. Богатый отец сумел получить разрешение у голландских властей Индонезии на учебу сына в Голландии, куда тот отбыл совсем молодым и провел в Европе двадцать, где сделал удивительную для выходца из колонии карьеру, став придворным художником при паре герцогских дворов. После чего вернулся в Индонезию и писал исключительно на местом материале, и любимой его темой были львы и яванские тигры, которые кого-нибудь загрызают – лошадей и их всадников, голландских офицеров в нарядных камзолах, яванских носорогов, буйволов, младенцев или крестьян. Собственно, его картины и сохранили в деталях внешность яванских тигров и яванских носорогов. Тигров давно уже не осталось, носороги считались исчезнувшими после вьетнамской войны, но потом в Индонезии было обнаружено несколько и сейчас их пять-шесть десятков, в неволе они довольно быстро умирают и совсем не размножаются. Писал он и большие исторические полотна, в частности, его картина Картины Салеха сыграли большую роль в формировании нынешней идентичности Индонезии, став, по сути, ее медийным историческим портретом. Ниже цитата из романа, описывающая главное полотно Салеха. Роман Оу, конечно, не про носорогов и тигров, а про Индонезию в переломный момент, когда к власти пришел Сукарно и торговался с американцами, советами и китайцами, решая к кому под крыло податься. Абсолютно реалистичная и точная в деталях история перекликается с любимой «Красота – это горе» Курниавана, где та же самая история вшита в магическую и мистическую ткань индуистских и исламских легенд.
Одна из самых знаменитых индонезийских картин всех времен на первый взгляд может показаться типичным образцом европейской живописи XIX века. На ней изображена большая группа людей, собравшихся у крыльца с колоннами; вдали виднеются вулканы, намекающие на тропический пейзаж. Большинство людей одеты в яванские национальные костюмы, некоторые в отчаянии сидят на земле, другие прячут лицо в ладонях, по-видимому, плачут. Но большинство смотрят на горделивую фигуру в окружении голландских офицеров. Это принц Дипонегоро, яванский аристократ, возглавивший сопротивление колонизаторам в 1830-е годы. В этой картине, написанной уверенной рукой в явственно западной стилистике, легко увидеть очередную сцену из анналов европейской истории: покорение чужих земель, благородные и справедливые офицеры западной державы, без труда побеждающие туземцев. Но приглядитесь внимательнее. С этими европейцами что-то не так. Не великоваты ли у них головы? Непропорционально большие для таких тел. А теперь, когда вы это заметили, разве они не выглядят нелепо и неуклюже? И дело не в недостатке мастерства у художника, потому что яванцы изображены с удивительной живостью, они грациозны и исполнены достоинства. Они не выделяются, как большеголовые голландцы, а органично вписываются в пейзаж, они одеты не в лохмотья, а в саронги и головные уборы из батика. Да, они проиграли эту битву, но именно они, а не голландцы, сохранили человеческий облик.

Одна из трех лучших книг, прочитанных в этом году. Хишам Матар «Мои друзья». Закончил редактировать перевод Мария Александрова (перевод отличный, а у Маши сегодня др). Утонченно-простое размышление о том, что значит иметь или не иметь дом, что вообще такое дом, как выживать в одиночку с птср, в чем неуловимая суть дружбы, в которой нет обязательств, материальных связей и тд. Подростком Халед, сидя на кухне в родном Бенгази, услышал однажды по радио странный, завораживающий рассказ о человеке и кошке, которая осторожно и нежно откусывает от него кусок за куском, и в последний момент, когда от человека почти ничего не остается, он останавливает кошку коротким «Нет». Этот рассказ начинающего писателя определит жизнь Халеда, отправив его в Эдинбург изучать литературу, а затем в Лондон, где в 1984-м он окажется в центре знаменитой демонстрации ливийцев, протестующих против Кадаффи, когда из посольства Ливии открыли огонь по демонстрантам. С этого переломного момента начнется его медитативная, по-восточному расслабленная, извилистая прогулка длиною в жизнь и в компании двух друзей. Бывают книги, которые цепляют сразу, но быстро от них отходишь. «Мои друзья» – другая, медленно проникает в тебя, обволакивает, совсем как дружба, без обязательств, но которая крепче любых обязательств.
...Разумеется, невозможно знать наверняка, что таится в чужой душе, не говоря уже о своей собственной или в душах тех, кого хорошо знаешь, – возможно, особенно тех, кого знаешь лучше всего, – но стоя здесь, на верхнем уровне вокзала Кингс-Кросс, откуда я могу наблюдать за своим старым другом Хосамом Зова, идущим через вестибюль, я словно вижу его насквозь, понимаю его точнее, чем когда-либо прежде, как будто все это время, все два десятилетия, что мы знаем друг друга, наша дружба была наброском, эскизом, а теперь, по иронии судьбы, сразу после того как мы распрощались, его портрет предстал, наконец, завершенным. Возможно, это и есть естественный порядок вещей – когда дружба подходит к необъяснимому концу или постепенно угасает, или просто растворяется без следа, то изменения, которые мы переживаем в этот момент, кажутся неизбежными – судьбой, которая все это время надвигалась, как некто, приближающийся издалека, кого узнаешь, только когда встречи уж не избежать. Никто на свете не был ближе моему сердцу. И я точно знаю, глядя, как он идет к своему поезду до Парижа, – города, где мы впервые встретились давным-давно и самым невероятным образом, – я убежден, что, там, где смыкаются ребра в грудной клетке, он несет невидимое бремя, которое я, кажется, могу различить даже издалека.

Перечитал «Дамоклово техно» Ильи Данишевского. Первый раз читал зимой, сначала в самолете, затем в раскаленном Куала-Лумпуре, сидя перед окном, за которым внизу расстилалась бескрайняя небоскребная стройка. Тогда был леденящий контраст между выжигающим глаза малазийским солнцем и печально-дождливой историей о потерявшемся в себе и в мире, в войне и сексе, чуваке, который проваливается в неуютную, очень немецкую сказку о монстре с игривым именем Покеткэт, забирающем души и тела детей. Русский релокант, проваливаясь в нелюбовь с нежным чудищем, двигается между депрессией и приступами воодушевлениями, ныряя из солнечных пятен тоски в тень вожделения. О книжке писали, что это бесконечная паническая атака, мне это странно, потому что этот внешне надрывный и в самом деле идущий по грани истерики текст, лежит на очень твердом и ледяном основании – осознании, что любая истерика ничто по сравнению с глубинным космическим доброзлом, и при чем тут паника, если мы все уже мертвы. Реальность в книге дробится, разламывается, поблескивает обманчивыми отражениями в осколках, чтобы собраться в финальной картине, где слабость, попытки любви и благие намерения предсказуемо провалятся в бездонный карман энтропии, где, наверное, им и место. Линейная история не особо состоявшегося художника, в германской арт-резиденции пытающегося разобраться, по какую сторону он зеркала, и встречающего в унынии немецкой осени свою разъеденную слабостью любовь к монстру, который окажется лишь печальным и более человечным отражением его самого, перемежаются новеллами, историями о смерти, которая есть жизнь: худые люди с плоскими лицами, исполняющие твои худшие мечты; нутряной ужас в виде гигантского сома, прячущийся под водой (не то чтобы я любил сомятину, но вряд ли захочу теперь жареного сома); чат-бот, переливающий добровольцам кровь убитых на войне.
Я предупреждал, что тебе больше не стоит пить с демонами. А теперь ты меня напоил, у меня от тебя голова кружится, от твоих ночных глаз. Могу я тебя поцеловать?
Мы все, вне зависимости от высоты табуретки, с которой пытаемся вещать о своем духовном богатстве и очевидном благородстве, рассказывая о том, какая неизбывная тоска нас грызет между посиделками в кафе и прогулками по берлин-москве с заездом в париж-вену - мы все завороженно пьем с демонами, и процесс этот не остановить. Алкоголизм зла уже не вылечить никаким рехабом и даже тусовками в арт-резиденциях. Свет есть тьма, но во тьме можно спрятаться, лишь спрятаться.
Мое отношение к совр.рус.литре, наверное, не изменилось, но «Техно» явно исключение и очень зацепило, и да, это просто очень хорошо и очень изобретательно написано. Но, конечно, я не объективен.